«Ветвь апельсина смотрит в небо, Без грусти, горечи и гнева...»

Мэксин. В это время вода тепла как кровь.
Шеннон. А так как у меня сейчас жар, то мне и будет в самый раз. (Быстро спускается вниз по тропинке к пляжу.) Мэксин (следуя за ним). Подождите, я тоже…
Хочет сказать, что пошла бы с ним, но он пропустил ее слова мимо ушей и быстро исчезает в зарослях. Она сердито пожимает плечами и возвращается на веранду. Опершись обеими руками на парапет, смотрит на закатное солнце, словно это ее личный враг. Доносится долгий прохладный вздох океана.
Голос дедушки (словно вторя этому звуку).
Ветвь апельсина смотрит в небо Без грусти, горечи и гнева.
И так, спокойствие храня, Следит за угасаньем дня…
Внизу, в маленьком ресторанчике на пляже, звучит исполняемая маримба-джазом мелодия популярной в тысяча девятьсот сороковом году песенки «Слово женщины…». На сцене темнеет, затем медленно опускается занавес.
© Теннесси Уильямс, «Ночь игуаны»

How calmly does the olive branch
Observe the sky begin to blanch
Without a cry, without a prayer
With no betrayal of despair
_______________

Ветвь апельсина смотрит в небо
Без грусти, горечи и гнева.
Она, безмолвие храня,
Следит за угасаньем дня.

В какой-то вечер, с этим схожий,
Она пройдёт зенит свой тоже
И канет в ночь, и вновь начнёт
История круговорот.

И будет ствол ещё годами
Вступать с жарой и с холодами
Всё в ту же сделку, а затем
На землю ляжет, тих и нем.

А после дерево другое,
Зелёное и золотое,
Шатром листвы укроет вновь
Земную грешную любовь.

И смотрит ветвь с плодами в небо
Без грусти, горечи и гнева.
Она, безмолвие храня,
Следит за угасаньем дня.

О сердце робкое, ужели
Не выучилось ты доселе
Отваге тихой и простой
У этой ветви золотой?