Как по той ли по дорожке по прямоезжей,
Что вела ко граду Киеву через дебри темные,
Шел-брел странник, славный Пилигрим-калика.
В руке у него посох из сухого дерева,
На плечах сума поношена, холщовая,
А в душе — покой да вера нерушимая.
Заросла дорога за века ветвями да колодами,
Уж не свищет старый Соловей на двенадцати дубах,
Да остался в чащобе корень разбойничий.
Вдруг завыли ветры, зашептались мхи,
Выходил из тумана, аки волк из норы,
Младший сын Соловьев — молодой удалец Млад.
На нем куртка сшита из волчьей шкуры,
В зорких очищах горит огонь филина,
В руке держит нож булатный, изогнутый.
Заступил он дорогу Пилигриму-страннику,
Речи молвит тихие, да зловещие:
«Ой ты гой еси, калика перехожая!
До тебя здесь никто живым не прохаживал.
Отдавай-ка суму с серебром и златом
Не то кости твои здесь и останутся!»
Не смутился духом усталый Пилигрим,
Не схватился за меч, не взмолился о пощаде.
Опустил он посох на сыру землю,
Смотрит на разбойника с тихой жалостью.
Рассердился тут Млад, сын Соловьиный,
Набирал он в легкие воздуха соснового,
Раздувал свои щеки, как речная жаба,
Да и пустил в ход силушку наследную —
Засвистал по-соловьиному, зашипел по-змеиному!
Побежали ветры по лесу кругами,
Задрожали дубы столетние, вековые,
Полетела листва, пригнулась трава-мурава.
Бьет ураган Пилигрима в грудь крещёную,
Оглушает звоном, с ног свалить пытается.
А калика стоит — словно в землю врос,
Только крепче за посох рукой держится.
И не слышно проклятий да криков смертных
А запел Пилигрим тихим голосом:
Песню светлую, дорожную, молитвенную.
И пошла та песня супротив свиста дикого.
Где пройдет напев — там утихнет выть,
Где звучит свято слово — там и буря спит.
Раскололся свист о покой странника,
Закашлялся Млад, за горло схватился,
Отступила от него магия черная.
Подошел тут Пилигрим к лесному разбойнику,
Вынимал из сумы хлеба корочку черствую,
Протянул на ладони парню хмурому:
«Твой отец, — говорит, — стерег путь от гордости,
А ты, Млад, разбойничаешь от голода.
Сила в тебе велика, да тратишь на гниль ее.
Не губи ты душу во сыром бору,
Набери-ка воздуха, чтоб путь указать добрым людям».
Посмотрел Млад на хлеб, посмотрел в очи странника —
Не нашел там ни зла, ни насмешки, ни страха.
Опустил он нож булатный во ножны,
Стыдно стало удальцу перед правдою.
Не взял он хлеба, но шаг назад сделал,
Растворился аки дым в чаще зелёной.
И расступились кусты колючие, вековые,
Открылась тропа сухая, потайная —
Прямо к Киеву-граду, к куполам золотым.
Пилигрим поднял посох и пошел своим путем,
А вслед ему из чащи лесной доносился
Уже не свист грозный, разрушительный,
А тихие, приветные птичьи трели.
С тех пор и поныне на той дорожке
Никого Млад больше не грабил, не обиживал.
Этот сайт использует cookie и сервис Яндекс.Метрика для персонализации сервисов и удобства пользователей.Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с Политикой обработки персональных данных.
Как по той ли по дорожке по прямоезжей,
Что вела ко граду Киеву через дебри темные,
Шел-брел странник, славный Пилигрим-калика.
В руке у него посох из сухого дерева,
На плечах сума поношена, холщовая,
А в душе — покой да вера нерушимая.
Заросла дорога за века ветвями да колодами,
Уж не свищет старый Соловей на двенадцати дубах,
Да остался в чащобе корень разбойничий.
Вдруг завыли ветры, зашептались мхи,
Выходил из тумана, аки волк из норы,
Младший сын Соловьев — молодой удалец Млад.
На нем куртка сшита из волчьей шкуры,
В зорких очищах горит огонь филина,
В руке держит нож булатный, изогнутый.
Заступил он дорогу Пилигриму-страннику,
Речи молвит тихие, да зловещие:
«Ой ты гой еси, калика перехожая!
До тебя здесь никто живым не прохаживал.
Отдавай-ка суму с серебром и златом
Не то кости твои здесь и останутся!»
Не смутился духом усталый Пилигрим,
Не схватился за меч, не взмолился о пощаде.
Опустил он посох на сыру землю,
Смотрит на разбойника с тихой жалостью.
Рассердился тут Млад, сын Соловьиный,
Набирал он в легкие воздуха соснового,
Раздувал свои щеки, как речная жаба,
Да и пустил в ход силушку наследную —
Засвистал по-соловьиному, зашипел по-змеиному!
Побежали ветры по лесу кругами,
Задрожали дубы столетние, вековые,
Полетела листва, пригнулась трава-мурава.
Бьет ураган Пилигрима в грудь крещёную,
Оглушает звоном, с ног свалить пытается.
А калика стоит — словно в землю врос,
Только крепче за посох рукой держится.
И не слышно проклятий да криков смертных
А запел Пилигрим тихим голосом:
Песню светлую, дорожную, молитвенную.
И пошла та песня супротив свиста дикого.
Где пройдет напев — там утихнет выть,
Где звучит свято слово — там и буря спит.
Раскололся свист о покой странника,
Закашлялся Млад, за горло схватился,
Отступила от него магия черная.
Подошел тут Пилигрим к лесному разбойнику,
Вынимал из сумы хлеба корочку черствую,
Протянул на ладони парню хмурому:
«Твой отец, — говорит, — стерег путь от гордости,
А ты, Млад, разбойничаешь от голода.
Сила в тебе велика, да тратишь на гниль ее.
Не губи ты душу во сыром бору,
Набери-ка воздуха, чтоб путь указать добрым людям».
Посмотрел Млад на хлеб, посмотрел в очи странника —
Не нашел там ни зла, ни насмешки, ни страха.
Опустил он нож булатный во ножны,
Стыдно стало удальцу перед правдою.
Не взял он хлеба, но шаг назад сделал,
Растворился аки дым в чаще зелёной.
И расступились кусты колючие, вековые,
Открылась тропа сухая, потайная —
Прямо к Киеву-граду, к куполам золотым.
Пилигрим поднял посох и пошел своим путем,
А вслед ему из чащи лесной доносился
Уже не свист грозный, разрушительный,
А тихие, приветные птичьи трели.
С тех пор и поныне на той дорожке
Никого Млад больше не грабил, не обиживал.