Один день из жизни до насекомых

Мало кто знает, но когда я прихожу на луг фотографировать цветы, я первым делом замираю, и просто я прислушиваюсь к тишине, нарушаемой лишь шелестом травы, и кажется, что весь мир наполнен голосами.

Птицы — те точно болтают между собой, это ни для кого не секрет.
А вот то, что насекомые, цветы и вообще вся эта микроскопическая жизнь ведут свои бесконечные, тихие беседы — об этом догадываются немногие. Но я их слышал. 
Вот, например, сегодня когда я делал этот кадр с пчелой на желтом цветке, я стал свидетелем удивительного разговора.


Большое существо шлёпнулось на цветок, едва не переломив его пополам. Это рухнула ОНА! На фото видно, как эта тяжелая, мохнатая махина вцепилась в лепестки, словно десантник в стропы.

 Она была большая, хорошая, добрая, но ужасно неповоротливая. Пчела с трудом пристроилась на край соцветия, издавая усталый, басовитый, но доброжелательный гул, который сотряс весь цветок.

— Здравствуйте... — раздался из-под её огромной мохнатой лапы тоненький, дрожащий писк.
Это были сеноеды. 
Бедняги так перепугались, что их чуть инфаркт не хватил. Они вжались в нектарники, решив, что настал их последний час, хотя пчела была самая что ни на есть добрая. 

Пчела было добрая, но жизнь побила её: в ответ она ворчливо, загудела:
— Да какое там «здравствуйте»... Не видите — я на работе! Мне надо нектар собрать! Нектар гектар ГЕК-ТАР! 
Вы понимаете, что это такое собирать нектар целыми днями! Я Как собака блин!
Сдохну тут на цветке наверно вечером, и никакая сволочь не вспомнит меня. 
Что жила, что думала, что радовалась, что любила... 

Она вздохнула , сделала паузу, и её ворсистое брюшко тяжело вздогнуло. Она задумалась и помолчала. Молчали синоеды.
— Хотела личную жизнь устроить — хрен там по деревне! — продолжала она ворчать. — И погода... что за погода-то? Холод, жара — весна называется! Крылья болят, спина болит... А надо лететь, блин, килограммами лететь, гектарами-нектарами!

— Берите, конечно, берите нектар, госпожа пчела! — пролепетали сеноеды, заикаясь от страха. — Только... не ешьте нас, пожалуйста! Вы такая массивная!
— Да не сем я вас, козявки, — она снова загудела, погружая хоботок в самую глубину. — Я же пчела. Мне нектар нужен для этого долбаного трутня блин! 
Сидит там в улье, морда лоснится, пузо чешет! Истину говорю — дармоед! 
Ни разу из летка не высунулся, только и ждет, когда я ему всё на блюдечке принесу. 
Завтра... вот завтра точно его из улья выкину! Пусть сам попробует в эти колючки летать на старости лет.

Пчела замолчала, и в её фасеточных глазах отразилась вся тяжесть прожитых дней.
— Жить-то мне осталось — два дня, может, три. Рабочие пчелы живут очень мало.
И что я видела? Работа одна. У меня же детей никогда не было, понимаете вы, козявки! Всю жизнь чужих нянчила, а своих — ни одного. Никто крылышком не помашет…Больно, тяжело, бессмысленно.
Ох, как я задолбалась.

Сеноеды шмыгнули носами. Они видели перед собой не просто огромное насекомое, а великую и очень уставшую труженицу.
— Мы вас понимаем! Вы лучшая! — хором пискнули они.

Пчела, уже набрав свой «гектар-нектара», начала тяжело разворачиваться, готовясь к взлету.
Она посмотрела на маленьких обитателей цветка и её гул стал совсем мягким:

— Ладно, заболталась я с вами. Пора мне... Жаль, прощайте насекомые существа, наверно мы больше никогда не увидимся.А вы такие хорошие козявки! Пока!
И она тяжело взмахнула крыльями, с трудом отрывая нагруженное тельце от желтого лепестка, и скрылась в лучах заходящего солнца. 
А сеноеды еще долго сидели задумавшись и вздыхали, грустью глядя в пустое, синее небо.



Отличное макро!