Ветер с Балтийского моря ревел, как раненый медведь, разбиваясь о серые скалы фьорда. На горизонте, словно черные щепки, показались тяжелые корабли франков. Они шли не за землей — они шли за душой Севера, ведомые своим железным королем, решившим, что крест и тяжелая конница покорят вольные берега.
Астрид стояла на самой вершине мыса. Она только что закончила ритуал: омыла тело ледяной морской водой и натерла кожу солью и священным жиром, чтобы ни один клинок не смог зацепиться за её плоть. На ней не было ни льна, ни шерсти. Только родовые стальные наплечники, чеканка которых помнила еще первых конунгов, и маленький серебряный щиток — символ её обета девы-воительницы.
Она была нагой...
Для франков нагота была позором и грехом. Для Астрид это было высшим проявлением свободы. Она смеялась в лицо их законам. Выходя на бой обнаженной, она говорила: «Смотрите! У меня нет брони, кроме моей ярости. У меня нет щита, кроме моей правды. Попробуйте коснуться моей кожи, если ваша сталь не задрожит от страха!»
Первый отряд франков, закованный в тяжелые чешуйчатые доспехи (лорика сквамата), начал карабкаться по узкой тропе. Их командир, напыщенный граф в алом плаще, выхватил тяжелый франкский меч и закричал, призывая своих святых.
Но когда он поднял глаза, крик застрял у него в горле. На фоне ослепительного солнца стояла она — сияющая, как клинок, холодная, как айсберг. Она не была жертвой. Она была хищником.
Астрид не ждала удара. Она шагнула вперед, и её движение было подобно удару молнии. Враги привыкли бить по щитам и кольчугам, но они не знали, как попасть в тень, в порыв ветра. Её нагота ослепляла их, сбивала прицел, заставляла их руки медлить.
Один взмах её меча — и тяжелый шлем франка разлетелся, словно яичная скорлупа. Второй удар — и хваленый щит противника был рассечен пополам. Она танцевала среди их копий, и ни одна капля крови врага не запятнала её чистую кожу. Франки бежали в ужасе, крича, что на утесе их встретила сама смерть, которой не нужно железо, чтобы убивать.
Этот сайт использует cookie и сервис Яндекс.Метрика для персонализации сервисов и удобства пользователей.Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с Политикой обработки персональных данных.
Ветер с Балтийского моря ревел, как раненый медведь, разбиваясь о серые скалы фьорда. На горизонте, словно черные щепки, показались тяжелые корабли франков. Они шли не за землей — они шли за душой Севера, ведомые своим железным королем, решившим, что крест и тяжелая конница покорят вольные берега.
Астрид стояла на самой вершине мыса. Она только что закончила ритуал: омыла тело ледяной морской водой и натерла кожу солью и священным жиром, чтобы ни один клинок не смог зацепиться за её плоть. На ней не было ни льна, ни шерсти. Только родовые стальные наплечники, чеканка которых помнила еще первых конунгов, и маленький серебряный щиток — символ её обета девы-воительницы.
Она была нагой...
Для франков нагота была позором и грехом. Для Астрид это было высшим проявлением свободы. Она смеялась в лицо их законам. Выходя на бой обнаженной, она говорила: «Смотрите! У меня нет брони, кроме моей ярости. У меня нет щита, кроме моей правды. Попробуйте коснуться моей кожи, если ваша сталь не задрожит от страха!»
Первый отряд франков, закованный в тяжелые чешуйчатые доспехи (лорика сквамата), начал карабкаться по узкой тропе. Их командир, напыщенный граф в алом плаще, выхватил тяжелый франкский меч и закричал, призывая своих святых.
Но когда он поднял глаза, крик застрял у него в горле. На фоне ослепительного солнца стояла она — сияющая, как клинок, холодная, как айсберг. Она не была жертвой. Она была хищником.
Астрид не ждала удара. Она шагнула вперед, и её движение было подобно удару молнии. Враги привыкли бить по щитам и кольчугам, но они не знали, как попасть в тень, в порыв ветра. Её нагота ослепляла их, сбивала прицел, заставляла их руки медлить.
Один взмах её меча — и тяжелый шлем франка разлетелся, словно яичная скорлупа. Второй удар — и хваленый щит противника был рассечен пополам. Она танцевала среди их копий, и ни одна капля крови врага не запятнала её чистую кожу. Франки бежали в ужасе, крича, что на утесе их встретила сама смерть, которой не нужно железо, чтобы убивать.