И сейчас я люблю Коктебель, где почти не найти халцедона,
где обувка горит на тебе, словно сшили ее из картона,
где цикада трещит, как слюда, где, краснее базарной редиски,
по волошинским бродит следам бородатый казак Осетинский.
Кто увидит теперь с высоты Карадага виденье живое?
Постепенно редеют сады и становится глинистым море.
Только в памяти море синей, сад прекрасней, крупней самоцветы.
Буду я до скончания дней вспоминать коктебельское лето,
где бессмертную душу мою, словно это какой-нибудь камень,
хладнокровные в ближнем бою волны в сторону суши толкали.
Александр Юдахин
Этот сайт использует cookie и сервис Яндекс.Метрика для персонализации сервисов и удобства пользователей. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с Политикой обработки персональных данных.
где обувка горит на тебе, словно сшили ее из картона,
где цикада трещит, как слюда, где, краснее базарной редиски,
по волошинским бродит следам бородатый казак Осетинский.
Кто увидит теперь с высоты Карадага виденье живое?
Постепенно редеют сады и становится глинистым море.
Только в памяти море синей, сад прекрасней, крупней самоцветы.
Буду я до скончания дней вспоминать коктебельское лето,
где бессмертную душу мою, словно это какой-нибудь камень,
хладнокровные в ближнем бою волны в сторону суши толкали.
Александр Юдахин